Ярослава Пулинович

Статистика


Онлайн всего: 3
Гостей: 2
Пользователей: 1
tongri

Форма входа

Главная » 2013 » Сентябрь » 8 » "ЗОЛОТАЯ ДЕВОЧКА" часть 2
16:25
"ЗОЛОТАЯ ДЕВОЧКА" часть 2

Утром  я написал тебе письмо. Я написал так: «Настя, если ты хочешь, я тоже полюблю твою золотую девочку, можно только держать тебя за руку иногда?». Конверта у меня не было, и я подсунул письмо незапечатанным под дверь твоей палаты. Я осмелел настолько, что был теперь абсолютно уверен, что найдешь его и прочитаешь его именно ты.

Мы ходили в столовую в разные смены, поэтому на обеде я тебя не увидел. Ты пришла позже, грустная, растерянная.

- Сегодня плакала мама.

- А ко мне приходил отец.

- Письма счастья.

- Что?

- Дурацкие эти письма счастья. Кто-то подсунул  их в наш почтовый ящик. Нужно было написать сто штук, переписать от руки, иначе случится плохое. Мама у меня никогда не верила ни во что особо, а сегодня всю ночь писала эти письма. У нее опухла рука, и она плакала. Потому что боялась, что, если она что-то неправильно переписала, или ошиблось, случится плохое… А я не могу ей сказать, что это все неправда, и счастья не получится.

Я обнял ее. Впервые в жизни я по-настоящему обнимал человека, сильно, так сильно, чтобы вжать в себя, не пустить, не отдать никому-никому-никому….

- Ай, больно, пусти! Че как дурак?

Ты колотила меня ладонью по спине, и мне пришлось отпустить тебя.

Мы сходили на процедуры, и пошли гулять вокруг больницы. По дороге нашли мертвого голубя. Смерть его была свежей, он еще даже не закоченел. На него, наверное, напала кошка или собака – одно крыло наполовину отошло от его тела, и кровавая свежая борозда темной нитью пролегла вдоль всей тушки. Я подобрал птицу:

- Давай похороним?

- Фу, гадость! Если тебе так хочется, давай. Только хоронишь ты, а я смотрю.

Я с аккуратностью неопытного могильщика вырыл ямку в распаренной от ночного дождя земле, положил туда голубя и засыпал землей. Ты смотрела на меня восторженно и робко – так, наверное, смотрят неофиты на своих шаманов. Мне было лестно, что хотя бы в этом несложном деле я сумел удивить тебя. Я закопал голубя, и приправил его могилку дерном. Ты всхлипнула от восторга и удовольствия:

- Давай еще.

- Что еще?

- Давай выкопаем его и закопаем снова еще раз.

Мне показалась странной твоя жестокая просьба. Но я жил тобой, душа моя, и мир твой, и слова твои, и желания казались мне единственно правильными в этой жизни. Я откопал голубя и закопал его еще раз. И так трижды. Насытившись зрелищем, ты пошла обратно к больнице. Я побрел следом. Возле умывальной комнаты я попросил тебя подождать – если верить в гигиену, после контакта с мертвыми животными полагалась начисто мыть руки. Ты обещала подождать. Когда я вышел, тебя не было. Ты кричала из своей палаты, задыхаясь и плача:

- Артем, помоги, помоги мне!

Я не сразу осознал, что ты зовешь меня. Я рванул к палате: твоя мать – худенькая простолицая женщина держала тебе руки за спиной, а медсестра ложка за ложкой впихивала в твой узкий рот жидкую кашу, которую черпала из стоящей рядом огромной тарелки. Твой обман с пакетами за пазухой был раскрыт. Каша стекала по твоему подбородку, и оставалась пятнами на кофте. Бесцветная жижа заполняла твой рот так, что ты не могла дышать, и у тебя оставался один-единственный выход – проглотить ее, впустить  в свое тело, чтобы не задохнуться окончательно. Тебе нужно было есть, Настя. Ты ничего не ела, и умирала. Твоя форма туберкулеза была не тяжелой. Не легкой, но и не тяжелой. Не смертельной. Но ты умирала. «Ей нужно есть», - подумал я, - «Это ничего страшного, потому что ей нужно есть». Я не пришел к тебе на помощь. Я пошел к себе в палату – сочинять новое письмо для тебя.

Следующим утром ты со мной не поздоровалась. Я ходил за тобой, как провинившийся ласковый пес, я скулил и требовал внимания к себе. Я пропустил даже обед, чтобы только посидеть под дверью твоей палаты, и послушать, как ты негромко подпеваешь плееру. Я написал тебе письмо: «Настя! Прости. Давай поженимся!» Ты не ответила. Ты вышла из палаты, я схватил тебя за руку. Ты вырвалась, как лесной зверек, и скрылась в недрах кафельного женского туалета. И снова я скулил свое: «Прости», но ты все не сдавалась. Ближе к ужину пришла мама, и увела меня в палату. Она с удовольствием заметила, что я, кажется, поправился, накормила меня рисом с котлетой, и в конце моей трапезы протянула мне большой гранат. Я молниеносно его уничтожил. Мое больное  тело требовало пищи, мое сердце требовало тебя, свет мой, в любом случае, вся моя сущность стремилась к жизни – духовной и плотской, я, как засохший чахлый цветок, расцветал от дождя и солнца. И солнцем моим была ты. Мама посидела немного у моей кровати, подержала меня за руку, чего никогда раньше с ней не случалось, и засобиралась домой. Хотя уходить, я видел, ей не хотелось. Я подумал, что теперь, наверное, ей одиноко по вечерам одной. Мы никогда не были особо близки, но во все вечера, что  провели мы с ней (а в этих вечерах и прошла большая часть моей жизни), мы чувствовали друг друга тем особым чувством, каким чувствуют друг друга люди одинокие, бессемейные, люди, которые дорожат своим одиночеством и покоем, но и с огромной благодарностью принимают тех немногих, кто готов разделить с ними их одиночество. В сущности, мы были и оставались с ней матерью и дитем, одинокими, брошенными в океан безвестной безликой рутинной жизни .

Мама ушла. Я пришел к тебе под дверь. Сначала я просто стоял возле палаты. Потом сел на пол, прислонясь к стене. Потом заснул. И тогда, когда мне стали сниться баркасы и пальмы, ты вышла из палаты и села рядом. Ты прижалась ко мне. Я проснулся на один миг, и заснул еще крепче, сжимая маленькую твою ладошку в своей. Ты прижималась ко мне, и всхлипывала. Тебе было плохо. Потом ты заснула тоже. Так мы первый раз спали с тобой вместе до тех пор, пока дежурные не разогнали нас по палатам.

 Утром к тебе пришел твой сутулый коренастый одноклассник. Я даже не ревновал. Теперь меня переполняло другое новое чувство такой нерушимой близости  с тобой, что твоя прогулка с ним могла бы ровняться нашей совместной с ним прогулке. Хотя я и тосковал, и все эти полчаса мучился головокружением и плохим настроением. Выпросив у бабушки-раздатчицы остатки завтрака – немного хлеба и два пакета с кашей, я вышел из больницы и пошел кормить щенков. Щенята подросли за эти дни, вытянулись и осунулись в мордах, но своего доверчивого нрава не утратили. Они заглядывались на меня и мои пакеты, и, заранее, кажется, ревновали друг друга к еде. Ты пришла уже под конец их трапезы. Встала за моей спиной, и смотрела сонно. Я обернулся и взял тебя за руку.

- Правда, они хорошие?

Ты скукожилась и вывернула губы в какой-то странной некрасивой гримаске.

- Нет. Они отвратные. Они мне надоели уже.

Только сейчас я заметил, что руки у тебя горячие, а на лбу блестящими каплями легла испарина. Я легонько потянул тебя в сторону больницы.

- Пойдем?

 Мы дошли до больницы. К вечеру ты слегла. Твой туберкулез осложнился бронхопневмонией. Ты лежала и не могла говорить. На маленькой больничной каталочке возили тебя на рентгены и анализы. Слово каталка ужасным отвратительным образом то и дело рифмовалась в моей голове с катафалком, и я, в надежде перехитрить свою гнусную голову, придумал это ласковое каталочка, что было уже ближе к колясочке, а значит, нежнее, и не так страшно. Я просиживал с тобой все дни и даже ночи (добрые медсестры, изрядно подтрунивая надо мной и моей влюбленностью, все же разрешали мне оставаться иногда в твоей палате до двух-трех полуночи, а то и до самого утра). Я даже сердился на мать за то, что она приходила ко мне так часто и всем своим видом напоминала, что я тоже больной, но, по моему разумению, наглый паршивый подлый больной, который имеет дерзость выздоравливать, когда ты, душа моя, умирала.

В один из таких визитов на рентген, с молниеносным перекладыванием тебя медсестрой из постели на каталочку, из кармана голубенькой твоей пижамы выпал мятый конверт. Я машинально поднял его и засунул в карман джинсов. Открыл я его только тогда, когда твой лечащий врач, устав от моего нервного мельтешения  в коридоре, сказал, что ты пошла на поправку.

В конверте лежали сережки – два изумрудных сердца в оправе из белого золота, и записка: «Настя! Тогда, когда мы сидели у реки, ты сказала, что скоро уйдешь. Помнишь наш разговор про золотую девочку? Я подумал теперь, что отговаривать тебя идти к ней бессмысленно. Еще я продал свою гитару, и купил тебе этот подарок. На гитару я еще накоплю. Я хочу, чтобы ты поносила эти сережки немножко, пока ты здесь. А потом, если хочешь, я уйду с тобой. Если мы будем вместе, это ведь будет нестрашно. Пусть никто пока не знает об этом. Женя». Я сидел на кровати, не двигаясь, глотая воздух большими сиплыми глотками. Я собрался было побежать к тебе в палату, и осыпать тебя упреками, но вспомнив, что ты все еще больна, решил отложить эту ужасную сцену на потом. 

 

3.

Через три дня наступает август,  тебя увозят в областное инфекционное отделение и кладут в отдельный бокс. Навещать тебя нельзя.  Говорить с тобой тоже нельзя. Только смотреть на тебя через маленькое, до половины закрашенное белым оконце. Твоя маленькая тюрьма оборачивается для меня также тюрьмой, только с обратной стороны. Я уже никого не слушаю. Я бегаю к тебе почти через весь город. Медсестры обещают написать на меня жалобу. Моя врачиха - заведующая говорит моей матери, что эти мои побеги – верный признак того, что я почти здоров. От тоски мне не хочется ни есть, ни пить, но я все равно ем за четверых – мой чахоточный организм забирает свое. Я прибегаю к твоей больнице и прикладываюсь горячей головой к холодному стеклу твоего окошка. Ты лежишь, измученная, закутанная в одеяло, и смотришь на меня больным волчоночьим взглядом.

В перерывах между моими страданиями и походами к тебе, я нахожу этого несчастного Женю. Твоя мать говорит мне как-то, что к тебе в больницу приходил мальчик, твой одноклассник и сосед напротив. Что он из очень хорошей семьи. Мне не нравится, что она так говорит, ведь это значит, что, по ее мнению, его семья лучше, чем моя. С другой стороны, рассуждаю я, раз она разбалтывает мне твои секреты, значит, изначально расположена ко мне доверительно. Путем мелкого нытья и грубых заискиваний я выпрашиваю у сестры твою медицинскую карту. Я почти у цели – твой адрес на белом картоне, неразборчивые синие каракули моей надежды.

Я нахожу твой дом (деревянный трехэтажный) и твою квартиру. Звоню в квартиру напротив. Дверь открывает полная женщина с добрым лицом. Я прошу позвать Женю. Он выходит – совсем еще мальчик, неуклюжий, рыхлый, в коротких шортах. Я зову его пойти со мной. Он кивает, отпрашивается у матери, долго переодевается. Жду его в подъезде. Его мать приглашает меня зайти, но я отказываюсь. Мы идем с Женей во двор. Молчим. Он не смотрит на меня. Что я хочу ему сказать? Я еще не придумал. Я хочу сказать ему, что он неправ. Во дворе ветер гоняет фантики на волейбольной площадке. Я хочу сказать, что он не должен больше ей писать. Что не один он такой уникальный, и есть люди поуникальнее его, которым Настя тоже рассказывала и про золотую девочку, и гораздо больше. Почему-то я ревную его именно к рассказам про девочку. Тот факт, что Настя и этот несуразный Женя прожили свою недолгую жизнь вместе, на одной лестничной площадке, оставляет меня равнодушным.

- Насте совсем плохо, - говорю я ему.

- Я знаю, - кивает тот, - Пойду к ней, когда пустят.

- Не ходи. Она просила меня передать тебе.

Я достаю из кармана конверт, в котором письмо и сережки, протягиваю ему. Он стоит обожженный, онемевший, сутулый. Я чувствую, как  мерзкое неуемное чувство отвратительной змейкой пробирается в мое сердце. Я представлял эту сцену много раз. А теперь я думаю, что, кажется, совершил подлость. Женя кивает, и забирает конверт. Он собирается уйти.

- Подожди, - окликаю я его, - Что она говорила тебе про золотую девочку?

- Много чего. Я сам не верил, пока не увидел,  - он все еще как будто заморожен, говорит медленно, с трудом продираясь сквозь слова.

- Ты ее видел?

Я думаю, что Женя не в себе. Поверить в сказки того, кого любишь – это одно, но он, кажется, слишком увлекся Настиными рассказами. Я вдруг понимаю, что и он, и Настя еще очень маленькие. Еще дети. А я тоже маленький, но уже не ребенок, и между нами как будто стена.

- Эту девочку можно увидеть у реки. Я сам ее видел, ее так-то несложно увидеть, главное приглядеться, - говорит, наконец, Женя.

- Покажи мне, - умоляю я его, - Покажи мне это место.

- Мне нужно домой, - видно, что ему не хочется со мной разговаривать и, тем более, куда-то идти. Но мы все равно идем к реке. Это недалеко, не больше пятисот метров от его дома. В нашем городе река везде рядом.

Мы сидим на берегу, я кидаю камушек в темную воду. Женя смотрит куда-то за реку, там, на другом берегу реки, никто не живет, видны только поля и маленький пролесок.

- Вон она, - показывает мне Женя, - пришла к самому берегу, ждет Настю, видишь?

Я всматриваюсь в тот берег. И ничего не вижу.

- Видишь? – спрашивает Женя

Я киваю. Мне не хочется, чтобы он хоть в чем-то превосходил меня. Но я никого не вижу. Только россыпи света на зрелых августовских полях.

- Она всегда приходит посмотреть, когда видит Настю или ее друзей. Она вообще довольно часто выходит к людям. Мы с Настей здесь ее и увидели, сначала она, а потом я. Правда она с ней познакомилась еще раньше, и не у реки, а где-то. Это вообще-то Настино место, летом она здесь часто….

Женя замолкает. Он теребит в руках конверт, и, наверное, снова вспоминает о мнимом Настином уходе. Я встаю и бреду по берегу. Я не вижу никаких девочек. Я вообще ничего не вижу. Я чувствую себя великаном-воспитателем в группе детского сада. Они видят что-то ужасно интересное, они живут этим, и теперь, исподтишка наверняка издеваются надо мной оттого, что я такой взрослый и слепой. Я в приступе отчаянной ярости пинаю сидящего спиной ко мне Женю по пояснице и, не оборачиваясь, ухожу с берега. По дороге я заворачиваю к однокурснику, занимаю у него денег. Однокурсник смотрит на меня жалостливо и брезгливо – чахоточный мальчик от безысходности просит денег на лекарства, такое, наверное, произвожу я впечатление. Я иду на рынок, и на все деньги покупаю кассеты для Насти. Выбираю те, у которых яркие обложки. Продавец одну за другой достает из цветных коробок кассеты, и вставляет в магнитофон – для того, чтобы я убедился, что они не поддельные. «Поющие яркие бабочки», - проносится у меня в голове. Я забираю кассеты и иду к Насте в больницу. Любовь моя бредит и умирает, но я счастлив и безумен, ибо влюблен. Поющие бабочки, душа моя, поющие бабочки…

4.

Проходит еще три недели. За это время мы с тобой, мой свет, научились общаться записочками, через стекло. За это время наши щенки выросли в молодых псов, и разбрелись в разные стороны – подальше от тубдиспансера и каждый в свою жизнь. Ты ласково журишь меня за то, что я так нагло обманул влюбленного в тебя пьеро. Но ты бы и сама его обманула и  вернула бы эти несчастные сережки, а так вышло даже лучше. Ты рада, что мы поссорились. Тебе нравится этот почти межгалактических масштабов скандальчик, который разгорелся вокруг тебя. Я по-прежнему лежу в больнице, но заметно иду на поправку. Мне уже разрешено, не нарушая больничную дисциплину, выходить в город. Я теперь – каторжник, с которого сняли кандалы. Счастливец,  после тягостных мук заточения, осознавший всю прелесть легкости в теле и прогулок, маршрут которых волен выбирать сам.  Но не волен я был в выборе своего пути, нет, не волен. Непреодолимая сила влекла меня к одному-единственному окну в нашем городе, и имя этой силы было любовь.  То, что со мной приключилось нечто странное – это я осознал давно, но лишь за неделю до конца августа облек я это странное обстоятельство в два коротеньких  мягких слога, и жизнь моя с момента осознания того, что я есть, и мало того, я люблю, окончательно развалилась на две неравномерные половинки. Одна – тягостно-длинная и серая – жизнь до встречи с тобой, и вторая – коротенькая неряшливая, но такая  пестрая и притягательная – жизнь с тобой, душа моя, с тобой и ради тебя.

Я каждый день хожу на берег, который показал мне Женя – пятьсот метров от твоего дома, закутанный в туман и речной ветер, твой маленький мирок, неприметный уголок для нелюдимого зверька. Я прихожу, чтобы проверить твой мир на сохранность реки, и ветра, и водной ряби, и сутулых тревожных ив. Я – часовой, готовый убить каждого, кто покуситься хотя бы на травинку или цветок, кто посмеет изменить или уничтожить хоть что-то в этом мире до твоего возвращения.

Двадцать третьего августа тебя выписывают из инфекционного отделения. О, ужас! Ремонт в детском туберкулезном диспансере, в котором ты должны была лежать по возрасту своему, закончился. В начале лета в выпачканном известкой и пропитанном ацетоновым душком здании тебе не нашлось места. И это, думаю я, абсолютно правильно.  Теперь, говорит твой врач, справедливость должна восторжествовать. Там лучше питание, говорит он, и добрее персонал. Меньше чем за день из нервного тощего мальчика превращаюсь я в уютную ласковую собачку, и умильно кручусь у кабинета нашей заведующей.  Заведующая, подобрев ко мне за эти недели в виду успешного моего выздоровления, бросает мне под вечер кость с мясом: «Никуда ее не денут, никому не нужна эта путаница с врачами и бумажками. Иди в палату». И закрывает свой кабинет на ключ. Она уходит домой. А я ухожу лежать на ершистой панцирной сетке и ждать тебя, душа моя, и думать о тебе, чем сильнее, тем слаще.

На следующий день тебя привозят на машине, ты возвращаешься в свою палату, в свой бывший склеп, где солнце отныне светит нам обоим. Ты очень переменилась. Чернота тенетами залегла под глазами, губы обведены алым диатезом – аллергия на какое-то лекарство. Ты сидишь на кровати – в синих шортах и майке с цветочными монстрами. Мы держимся за руки. Ты почти бесплотна, я близок к тому. Мы чувствуем друг друга сейчас, как никогда прежде.

- Я хочу апельсинов,  - говоришь ты, - Раньше я просила маму не приносить их, а теперь не хочу просить обратно.

- Я ходил на твой берег, там все хорошо.

- Я знаю. Я чувствовала, что ты туда ходил.

- Я видел золотую девочку на том берегу.

- Видел?

- Да. Она спрашивала про тебя.

- Странно. Она приходила ко мне, и говорила, что совсем скоро мы с ней пойдем. Сначала будет тяжело, а когда дойдем до золотых лугов – уже гораздо легче.

- Она красивая – твоя девочка. Очень похожа на тебя.

- Артем, знаешь, дело ведь в том, что я больше не хочу уходить с ней. Я хочу остаться с тобой. И в этом весь ужас, ведь она почему-то не хочет взять тебя с нами.

- Ну и делов? Не ходи с ней и все.

Я обнимаю тебя. Ты смотришь грустно:

- Я не могу. Ты принесешь мне апельсинов?

Я иду попрошайничать по палатам.

 

 

5.

Меня выписывают двадцать восьмого августа. Я здоров. Я одержал победу над гадкой бактерией! Никто не встречает меня трубами, и фанфарами. Я возвращаюсь в тихую скучную жизнь здоровеньким неприметным муравьишкой.  Моя мать приносит с работы торт. Добро пожаловать в мир живых! Но я по-прежнему продолжаю считать диспансер своим домом. Я здесь днем и ночью – телесно, или же в мыслях своих и желаниях. В последний день августа я вызываю такси, и на пару часов краду тебя из больницы. Ты важно рассаживаешь по палисаднику моего дома на тонких ногах. Ты высохла и вытянулась, как травинка. Мне так жалко тебя – свою маленькую больную и несчастную девочку. Ты тихонько напеваешь что-то про маленькую страну, где любовь и звери с добрыми глазами – ту самую песенку про тебя, под которую ты всегда плачешь,  как я догадался потом.

- Меня уже нельзя изменить, - ты вдруг поворачиваешься и смотришь на меня.

- Можно. Если сказать – что ты не хочешь этого, а хочешь другого.

- Нет. Она сильнее меня.

Мы молчим. Я понимаю, о ком идет речь.

- Зато у нее очень красивые волосы. Чистый лен. Белые с желтоватым отливом, - я успокаиваю тебя, как могу, я придумываю десятки, сотни красивых слов про золотую девочку. Я вру тебе беспощадной неуместной ложью. Я хочу, чтобы ты поверила – я видел ее, я знаю ее, она приходила ко мне, и я ее не боюсь. Ты растерянно смотришь на меня

- У нее есть ручной единорог, и она ходит по молочным облакам, когда над миром идет дождь. Когда над миром темно, у нее светит солнце. Во дворе ее дома стоит пестрое пугало – оно отгоняет зиму. И потому там никогда нет зимы.

Ты срываешь одуванчик, и тонким его стеблем обводишь свой рот. Я целую тебя в самый краешек твоих одуванчиково-диатезных губ. Я все уже знаю. Впервые я разделяю это холодное молчание врачей. Я с ужасом думаю, что когда-нибудь тоже стану доктором. И ты тоже все знаешь, душа моя. Ты знаешь лучше, и оттого мы, которые делим на двоих и солнце, и ветер, и сны, и причуды, не можем разделить этого ужаса, который, как змея в расщелину, заползает в наши мысли и к каждой прожитой вместе минуте подмешивает горечь предстоящей тоски.

- Я хочу лежать в гробу в белом платье, и много-много цветов, можно даже одуванчиков, но лучше роз. И люди будут подходить, целовать меня в лоб и плакать. Я так хочу, Артем, - говоришь ты, и снимаешь с себя платье, - Но умирать я не хочу – вот что жалко. Ужасно не хочу. Уж лучше бы в школу, или даже в колонию. Я хочу быть с тобой.

И обнимаю тебя. Соприкосновение моих ребер и твоих ключиц. Я прижимаю твою голову к груди.  Настя, Настя, Настя…. Если бы я был мужчиной, я бы мог, быть может, спасти тебя из твоего смертельного плена. Но, сколько я не кидаюсь на господа бога с требование дать мне сил и мужества, прямо сейчас и немедленно, все, что я могу – это прижимать тебя к себе и глупо врать в надежде, что, в конечном итоге, все наладится. Наладится, душа моя, непременно наладится. Разве может нам кто-то запретить верить? Но я читал твою карту после твоей выписки из инфекционного отделения. Там каверны, милая, множественные, огромные каверны…. Как мне бороться с ними? Как?

Ты осторожно целуешь меня в подбородок. По обнаженному твоему телу бегут мурашки.

- Продует, - говорю я, беру тебя на руки и несу в дом.

6.

В осенней мокрой мгле из окон нашего тубдиспансера сочится свет, и желтыми каплями отражается в черном блеске луж. Мы сидим в нашей палате. Теперь она у тебя одиночная. И никакие посторонние взгляды не стесняют нас больше. Я держу тебя за руку и говорю без конца:

-  Она катает на своем единороге всех желающих – совершенно бесплатно. Единорог – это что-то между лошадью и верблюдом. Ты когда-нибудь каталась на верблюде? У нее на плите в кастрюльке вариться цветочно-ягодное варенье. Пальчики оближешь! А пенки с него можно снимать, и есть ложками хоть целый день. В ее доме нет злых людей. Только друзья и подружки. Даже если кто и поссориться,  никто никого не заставляет мириться, если этого не хочется. А перемирие происходит в одну секунду  - один взгляд и все, и ты снова друг. Никто не таит ни на кого обиды. Все думают друг о друге только исключительно хорошее. Уж по этому поводу можно не переживать. У нее в гостях каждый на особом счету, и к каждому – огромное внимание. Все красивы и талантливы, и нет похожих. Каждый неповторим. Она умеет это устроить. Ты слышишь меня? Настя, Настя!!!! Ты слышишь?

Кровь приливает к голове, я тормошу тебя, легкую, прозрачную, мученицу мою глупую. Ты открываешь глаза, говоришь равнодушно и сонно:

- Я слышала. Просто заснула, у этих таблеток такая дурацкая побочка….

С началом первых осенних дождей ты уже ко всему потеряла интерес. Краски мира облупились для тебя, мир превратился в бесцветную плошку, из которой нужно через силу доесть остаток остывшей серой каши. Только с моим приходом ты оживаешь. Смотришь на меня грустно, немного потерянно, но все же с жаждой и надеждой. Я держу тебя за руку, бесконечно держу тебя за руку….  Ночи и дни перемешались в моем сознании, и в сердце -  запах твоей кожи, ощущение твоей руки в своей, даже тогда, когда мне приходится оставлять тебя, больные горячие глаза, диатезная корка вокруг губ. Имя твое, как молитва, как детский деревянный талисман на веревочке.

- Скоро новый год, - говоришь ты.

Я радуюсь этому замечанию. Значит, ты все еще ждешь и надеешься.

- Да, - отвечаю я, - Мы нарядим елку и будем танцевать. Я заработаю денег и куплю тебе платье. Какое ты хочешь?

- Только не белое. Лучше розовое с русалочкой.

- Тебе очень пойдет. Потому что ты красивая. Я благодаря тебе красоту мира осознал.

Ты грустно улыбаешься, перебираешь мои пальцы, как четки:

- Обещай, что ты будешь рядом, когда она придет. Обещай только это. Ведь я боюсь.

Я осторожно глажу тебя по лицу:

- Она очень добрая, эта золотая девочка. Она правда добрая, Настя. Они никому не причинит боли, стоит взять ей в руки умершую птицу, как та открывает глаза и улетает на золотые луга…

- Ее не существует, Артем, - устало говоришь ты, - Я ее просто так выдумала. Она лишь придумка, ее нет. Никуда она не приходит. А люди умирают очень просто, в одиночестве.

- Существует, - твержу я, - Существует. Не говори, чего не знаешь. Она существует, я сам ее видел. Она добрая, ты главное, не бойся и верь ей, Настя…. Верь ей. Она не причинит тебе боли. Она не оставит тебя одну.

Я сжимаю твою руку. Плачу, и доказываю тебе, что на свете существует много чудес, и золотая девочка – не такое уж странное явление в нашей жизни. Ты послушно соглашаешься и закрываешь глаза.

7.

Ты умерла у меня на руках в конце ноября, с первым снегом. Земля была еще мягкая, и  принимала в свои объятия покойников легко, равнодушно. Ты лежала – уже неземная, в большом тебе подвенечном платье (бессердечная  русская традиция – хоронить молоденьких девушек в нарядах невест).  Было много людей – весь твой класс, коллеги твоей матери – такие же сухонькие женщины с плотно сжатыми губами. У самого гроба стоял Женя, в мешковатом черном костюме (отцовском?). Он по-детски плакал навзрыд, и пухлым кулаком размазывал по розовым щекам свои первые слезы настоящего горя. В гроб он положил те самые несчастные сережки – изумруды в оправах-сердечках. Прозорливые женщины тут же вдели их тебе в уши. Изумруды и белое платье, красные розы и розовый гроб. Первый снег. Золотая девочка. (Через несколько лет, работая в больнице, я вдруг осознал, как, в сущности, обыденна и некрасива смерть - и только тебе, милая, она сделала это странное исключение).

 Мир мой распадался на куски. Сердце разбивалось на осколки, скулило, и просилось в небо, туда, где сидели на ветвях жирные прожорливые вороны, и выше, и выше, туда, где берет свое начало снежный дождь, и дальше, дальше, за облака, на золотые луга, где золотая девочка ведет тебя в своей дом. Ты умерла, душа моя, но любовь моя никуда не делась. Я по прежнему был влюблен, и полон тобой, а ты лежала мертвая, но такая родная и живая, что мне в голову пришла дикая мысль о том, что, возможно, ты сейчас задумала глупую хитрость, что быть не может такого, чтобы ты умерла, что белое платье и розовый гроб – не больше, чем шалость, капризная твоя причуда.  Но гроб заколотили и закопали. Подстреленной собакой взвыла твоя мать. Я держал тебя за руку, душа моя. Я чувствовал твою руку в своей. Я держал тебя за руку, и ощущение нежной прохлады твоей кожи грело меня и сейчас, в ту минуту, когда я осознал, что никогда больше не увижу милого твоего лица.

На поминках твои мать и тетка, сестра матери, беспомощно ругались в твоей маленькой комнате. Тетка кричала, что мать во всем виновата сама – зачем она вообще оставила тебя, если до шестого месяца травила во чреве. Из их ссоры я узнал, что отец твой был  уголовником, которому твоя мать отдалась однажды, в нечаянный пьяный вечер. Что ты росла больным и чахлым цветком. Что отец своего ты повидала однажды, за месяц до болезни. На прощанье он одарил тебя этим смертельным чахоточным отцовским поцелуем. Что ты росла отзывчивой и доброй девочкой, пока на твоих глазах  какие-то мальчики не распяли на дереве щенка, которого ты только-только выпросила у матери на день рожденье. Что может по этой, а может, по другой причине у тебя началось тяжелое пищевое расстройство, которое обострило ход болезни. Но подобные расстройства в нашем городе не считаются заболеваниями, а лишь придурью, блажью.  Ты была слишком причудливым растением для пыльного нашего городка, для сонных наших жителей, для берегов не выговариваемой, а потому безымянной нашей речки.

8.

Дни и ночи мои проходили теперь спонтанно – я не различал их, и зимняя сумеречная мгла служила мне ранним утром, если я открывал глаза именно в этом время. В училище мне пришлось взять академически отпуск – все-таки я был еще слишком ослаблен, чтобы учиться и проводить все дни в занятиях. В феврале мне дали бесплатную путевку к морю – в туберкулезный санаторий, в тот самый, который так долго выбивала для меня мать. Перед отъездом она подарила мне фотоаппарат. На юге я много ходил пешком, фотографировал море и скалы. Насобирал большую коллекцию ракушек и камней, но увезти не смог – слишком тяжелыми оказались мои морские богатства. Спрятанные на самое дно рюкзака, они отдавливали мне плечи, и вызывали собачью одышку. Пришлось оставить их там, на берегу, вернуть морю его драгоценности, которые не пришлись мне к лицу. В первый год я думал о тебе все время. Показывал тебе все те места и вещи, что удивляли или восхищали меня самого. Отвечал на твои, то кокетливые, то наивные вопросы. Бесконечно ссорился с тобой и мирился вновь.

Однажды ты приснилась мне. Ты пришла ко мне в золотистом платьице, а за твоей спиной стояла еще одна девочка в точно таком же платье. Вы смотрели на меня – похожие, как сестры – близнецы, хорошенькие бесплотные девочки, только та, что позади  – повыше тебя немного, а у тебя на щеках – милые детские ямочки, каких нет, и не будет ни у кого, даже у той, что забрала тебя к себе. Ты улыбнулась мне и взяла за руку. Потерлась носом  о ладонь. А потом вы обе тихо вышли из комнаты. В течение еще многих дней я долго и тщательно разбирал свой сон, придумывал ему все новые и новые объяснения, колол его на мелкие частички и подолгу задерживал в себе это воспоминание почти физического ощущения твоего присутствия. Со временем я, правда, решил, что сон мой был, скорее всего, лишь сном, нежели видением, и стал хранить его в памяти особенно тихо и нежно.

В конце концов, мне исполнилось двадцать один, и с этой даты годы мои побежали. Я был тщедушным студентом, потом щуплым фельдшером, потом еще раз студентом, потом неприметным интерном. Теперь я врач в областной больнице, ЛОР, такой сухонький невысокий мужчина средних лет с приятным лицом. Женщины любят приводить к таким своих детей – что-то, видимо, располагает их во мне, и толкает на затяжные, зачастую банальные откровения.

О тебе же, душа моя, я вспоминаю теперь аккуратно, перед тем, как погрузиться в сон, в те минуты, когда мысли мои принадлежат только мне, а воспоминания мои единоличны, и не делят себя ни с женой, ни с сыном, ни с собакой.

Я видел тебя много раз, в самых разных обличиях. Ты выходила на сцену – приземистая толстая тетка  со скрипкой в руках, в составе городского камерного оркестра. Волосы коротко подстрижены, брови выщипаны и жирно подведены черным,  в  носогубных складках скопились капельки пота. Но в воздушном изгибе руки, и во взмахе ресниц, которые ты опускала на каждый такт, я узнавал тебя, тайную, спрятанную от всех чужих глаз, но только не от моих. Я узнавал тебя и в закутанной пингвинихе – рыночной продавщице. Трещали морозы, в  предновогодних сумерках декабря ты расхаживала вокруг своей палатки с товаром, и валенками рисовала на снегу елочку. Оглянулась – елочка получилась замечательной.  И в глазах твоих, как тушью, обведенных инеем, прочитались восторг и гордость. Ты   строго отчитывала извалявшегося в снегу пятилетку, а сама улыбалась его проказам, прикрывая рот варежкой – воспитательница детского сада, маленькая некрасивая женщина в стоптанных сапогах. Все они – твои подружки и соплеменницы, были выходцами из одной с тобой страны. Но судьба  уготовила им жизнь, когда тебя, душа моя, увлекла и утащила за собой золотая девочка смерть.

Ведь у всех маленьких жителей такого прекрасного и причудливого мира детства, где каждый из них первопроходец, почему-то  есть только два пути – в смерть, или же в беспамятство, во взрослую тягучую жизнь. Никто не знает, какой в итоге путь выберет тот или иной заигравшийся ребенок. Ведь детство сильнее времени и даже любви, но не сильнее смерти, к сожалению. И никогда не перестанет забирать этих маленьких милых существ смерть в лукавом образе золотой девочки, живущей на золотых лугах,  как не перестанет забирать их и жизнь, так было, так есть, и так будет всегда.  

Конец

Декабрь 2011 – Январь 2012.

Просмотров: 386 | Добавил: Alex70050 | Теги: пьеса, Ярослава, театр, Пулинович, рассказ ЗОЛОТАЯ ДЕВОЧКА, Драматург | Рейтинг: 4.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

Поиск

Календарь

«  Сентябрь 2013  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30

Архив записей

Друзья сайта

  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz